Рыжая бабочка, похожая на осенний лист, приземлилась на блокнот с моими астрономическими расчетами. Я замер, боясь спуговать. В этот миг телефон завибрировал – сообщение от сестры. «Срочно позвони, с папой что-то не так». Я отвлекся на секунду, а когда взгляд снова упал на стол, бабочки уже не было. Зато рядом с моим блокнотом лежала чужая, потрепанная тетрадь в синем коленкоре. Я ее раньше никогда не видел.
Почерк внутри был угловатым, незнакомым. Это были какие-то безумные вычисления, перемежающиеся с обрывками фраз: «…точка схождения 18:00…», «…если свет погаснет в коридоре…», «…он войдет в дверь с отслоившейся краской…». Последняя запись бросила меня в дрожь: «Он думает, что я ничего не вижу. Но я все записываю. Он здесь». Я нервно оглядел свою однокомнатную квартиру. Тишина. Только холодильник загудел за стенкой. Я отшвырнул тетрадь, решив, что это чья-то дурацкая шутка. Но ледяной комок под сердцем уже сформировался.
Вечером я попытался дозвониться сестре, но ее телефон был вне зоны действия. Беспокойство о отце, который жил далеко, смешалось с тревогой от найденного дневника. Я включил телевизор для фона. Диктор говорил что-то о серии ограблений в нашем районе. Преступник, оказывается, всегда действовал по одному сценарию – следил за жертвой, изучал распорядок дня. У меня перехватило дыхание. Я машинально открыл тетрадь и перечитал запись. «…войдет в дверь с отслоившейся краской…». Я медленно обернулся и посмотрел на свою входную дверь. У самого косяка краска действительно слезла еще неделю назад, я все собирался подкрасить.
В квартире резко погас свет. Телевизор умолк. Я застыл в кромешной тьме, слушая гулкую тишину. Сердце колотилось где-то в горле. И тогда скрипнула дверь в подъезде – медленно, будто кто-то очень осторожно входил. Я не дышал, прижавшись спиной к холодной стене. Прозвучали шаги. Они были тяжелыми, мерными и приближались именно к моей двери. В голове пронеслись слова из тетради, новость по телевизору, отслоившаяся краска. Я метнулся на кухню, зажимая в потной ладони мобильный, чтобы вызвать полицию. Но экран был черным – севшая батарея. А шаги за дверью уже затихли. Кто-то сейчас стоял с той стороны в полной темноте и, я это точно знал, прислушивался к моему дыханию.
Тишина за дверью длилась вечность. Потом раздался новый звук – металлический, сухой щелчок. Я понял его инстинктивно, прежде чем мозг успел обработать информацию. Это был звук вставляемого в замочную скважину ключа. Мой собственный, второй ключ от квартиры, который я на днях, засуетившись, забыл в двери подъезда. Я так и не сходил проверить тогда. Ключ провернулся с легким скрипом, и дверь стала медленно отворяться, впуская в квартиру мрак подъезда. Я вжался в стену, ища глазами в темноте хоть что-то, что могло бы стать оружием.
В проеме возник силуэт. Я зажмурился, готовый к худшему. И тут же услышал сдавленный, испуганный вдох. «Андрюш? Ты здесь? Свет почему не горит?» – дрожащий, но до боли знакомый голос отца оглушил меня сильнее любого крика. Я щелкнул выключателем на торшере, и свет залил комнату. На пороге, бледный и растерянный, с моим ключом в руке, стоял он. Оказалось, у пада случился резкий приступ тревоги, он почему-то решил, что со мной стряслась беда, и, не дозвонившись, сел на первую электричку. А тетрадь… я поднял ее с пола дрожащими пальцами. На первой странице, под слоем чужого почерка, угадывались мои собственные, стертые детские каракули. Это был мой старый дневник, который я вел в десять лет, во время той самой тяжелой осени, когда папа впервые сильно запил и мы его боялись. Он нашел его у себя в старых вещах и привез мне, положив на стол, пока я отвлекся на бабочку. А все эти «пророчества»… просто детские страхи, записанные когда-то под дверью, за которой слышались пьяные шаги. Он вошел ровно в шесть, как я когда-то, в слезах, подсчитал.
