Это началось с почты, точнее, с её навязчивой пунктуальности. Каждое утро, ровно в девять, я забирал из ящика квитанции, рекламу зубного эльфа и пару конвертов с жирными синими штампами. А потом, ближе к одиннадцати, приходила Надя, соседка снизу, и приносила вторую стопку. Точь-в-точь такую же. Она молча тыкала её мне в руки, её лицо было каменной маской недоумения и подозрения, будто это я устраиваю этот цирк. Мы не знали, что делать с этими двойными счетами за электричество и лишними газетами.
На третий день этого безумия к странностям почтовым добавился стук. Негромкий, сухой, словно по батарее стучали костяшками пальцев. Приложив ухо к холодному металлу, я ловил не ритм, а нечто иное – будто скреблась крупная букашка, пробующая на прочность сталь. А ночью, глядя на Луну в зените, я увидел их. Тени. Нечёткие, мелькающие за окном на уровне седьмого этажа, будто кто-то качался на невидимых качелях, загораживая свет. Сердце ушло в пятки, а в горле встал холодный ком. Я отшатнулся от окна, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Что, если это не шутка и не сбой, а что-то большее? Что, если за мной наблюдают, и эти двойные письма – лишь первая, самая безобидная скрепка в папке какого-то непостижимого дела?
Решимость пришла с рассветом, сменив ночной страх на зудящее любопытство. Я спустился в подвал, где пахло сыростью и старыми газетами. Луч фонарика выхватил из мрака не запирающийся почтовый шкаф с ячейками, а Надю. Она сидела на ящике из-под бутылок, а перед ней на полу, аккурат под дырой в фундаменте, ведущей к коллектору, лежала… крабиха. Размером с кота. Её панцирь отливал свинцом в луче света, а одна клешня мерно, с металлическим лязгом, постукивала по чугунной трубе, отбивая тот самый знакомый стук.
– Объясняю, – Надя подняла на меня усталые глаза, без тени удивления. – Это Матильда. Она из колонии, что в тех теплых стоках живёт. Слушай. Их мир – это отражение нашего, но наоборот. Их луна – это наше солнце, днём спят, а ночью… работают. А наша Луна, видишь, какая яркая? Для них это как прожектор в лицо, световая пытка. Оппозиция у них там, подземное сопротивление, вот. Протестуют. А почта… – Она вздохнула. – Это не сбой. Они её дублируют. Всю. Каждую бумажку. Потому что их главный лозунг: «Ни одно слово не должно быть утеряно». Боятся, что у нас тут всё шиворот-навыворот, и важное письмо может пропасть. Вот и страхуют. Романтики, чёрт возьми.
Я смотрел то на Надю, то на Матильду, которая перестала стучать и теперь будто бы с вызовом разглядывала меня своими стебельчатыми глазами. Крабиха медленно пошевелила клешнёй, и оттуда, из-под хитиновой пластины, выпал и покатился по бетонному полу мой второй, дубликатный счёт за воду. Всё оказалось гораздо проще и нелепее, чем я мог вообразить. Никакой слежки, никакого безумия. Просто гражданская позиция существ из коллектора, которым наша Луна светила не в ту сторону.
