Лампа в прихожей мигала. Не просто гасла, а именно мигала – короткая, ядовитая вспышка на каждый щелчок выключателя. На первый, второй и третий – всё в порядке, ровный тёплый свет заливает потёртый паркет и старую вешалку. А на четвёртый – ослепительное подмигивание, от которого на сетчатке остаётся жёлтое пятно. Я щёлкал снова и снова, вжимая пластиковую кнопку до упора, пока палец не заныл, пытаясь поймать этот сбой, доказать, что он случаен. Но нет. Четвёртый щелчок был проклят.
Росомахина, моя кошка цвета ржавого железа, наблюдала за этим ритуалом, свернувшись на тумбе для обуви. Она смотрела на меня не мигая, и в её зелёных глазах читалось не кошачье презрение, а какое-то древнее, вселенское недоумение. Потом она тихо фыркнула, будто отгоняла назойливую мошку, и отвернулась к окну, за которым уже сгущались осенние сумерки. Это фырканье было точкой, в которой моё бытовое раздражение треснуло и пошло мелкими частыми трещинками по всему миропорядку.
Развитие со ставками
На следующий день я купил новый выключатель. Дорогой, немецкий, с уверенным, тяжёлым кликом. Я вскрыл старую коробку, пахнущую пылью и окисленной медью, перекоммутировал провода с педантичной точностью, заизолировал всё по три раза. Последний винтик был затянут – я протянул руку, почувствовал приятную шершавость новой клавиши и щёлкнул. Раз. Два. Три. Сердце заколотилось в предвкушении. Четыре. И снова – та самая, насмешливая вспышка. Я отшатнулся и ударился плечом о косяк. Боль была тупой и реальной, в отличие от всего происходящего. Это уже не было неисправностью. Это было послание. И я его не понимал.
Я стал бояться темноты. Не детского страха перед монстрами под кроватью, а тяжёлой, взрослой уверенности, что в этой мигающей мгле скрывается что-то, что не должно быть увидено. По ночам я лежал и слушал, как в полной тишине гулко щёлкает мое собственное сердце, отсчитывая удары. Раз, два, три… и замирало в ожидании четвёртого. А Росомахина сидела на комоде и смотрела в одну точку в углу комнаты, туда, где тень была гуще всего. Её шерсть временами вставала дыбом без всякой причины, а усы подрагивали, словно улавливая чьё-то невидимое движение. Я боялся, что однажды ночью свет не загорится вовсе, оставив меня наедине с тем, что притаилось за порогом восприятия. И ещё я боялся, что он загорится и я увижу это.
Мини-клиффхэнгеры
В субботу пропал сосед снизу, молчаливый пенсионер, коллекционировавший марки. Дверь его квартиры была приоткрыта, внутри – идеальный порядок, а на кухонном столе стоял холодный чай и лежала лупа. Как будто он просто испарился в процессе изучения очередного экземпляра. Милиция разводила руками. А я, возвращаясь к себе, задержался на его площадке и заметил ровно над его дверью такой же старый выключатель, как был у меня изначально. Рука сама потянулась к нему. Раз. Два. Три. Я зажмурился, не в силах сделать четвёртый щелчок, сдавленное рычание застряло у меня в горле.
Той же ночью я проснулся от того, что Росомахина выла. Не мяукала, а именно выла, уткнувшись мордой в щель под входной дверью. Я встал, костяшки пальцев побелели от силы, с которой я сжал ручку фонарика. Дрожащий луч выхватил из мрака прихожей выключатель. Он был включён. Но лампа не горела. Вместо этого из-под плафона струился слабый, едва уловимый красноватый свет, отбрасывая на пол бледные, неестественно удлинённые тени.
Финал-твист
Утром, когда нервная дрожь немного отпустила, я полез в интернет, чтобы найти хоть какое-то логичное объяснение. Сосед, марки, мигающий свет – всё это должно было как-то связываться. И я нашёл. Старую статью в архиве местной газеты за 1975 год. Про аварию на маленьком заводе электроники, который когда-то стоял на окраине нашего района. Про утечку какого-то экспериментального газа, который так и не нашли. И про главного инженера того проекта, получившего прозвище «Марс» за свою рыжую шевелюру и заявлявшего, что его разработка «откроет аспект к новым мирам». Его звали Арсений Марсов. В статье была его фотография – пожилой мужчина с острым взглядом и, конечно, густыми рыжими волосами с проседью. А ниже мелким шрифтом упоминалось его хобби – филателия. И то, что после закрытия завода он поселился в нашем доме.
Я обернулся на Росомахину. Она сладко потягивалась на солнце, и её шерсть отливала точно такой же медной ржавчиной, что и волосы на чёрно-белой фотографии. Она поймала мой взгляд, лениво поднялась, подошла к выключателю и ткнула его лапой. Раз. Два. Три. На четвертый щелчок лампа мигнула, и на мгновение в её свете я увидел не кошку, а контуры другого существа – прямую спину, узкие плечи, знакомое по фото лицо, на котором читалось одно лишь скучающее любопытство. Свет стал ровным. Росомахина фыркнула и пошла по своим делам. Она просто проверяла свою старую схему. Просто стряхнула пыль с забытого инструмента. А я навсегда остался тем, кто живет внутри выключателя, в промежутке между третьим и четвертым щелчком.
