В тот вечер на экране ноутбука распласталась старая фотография из городского архива. Я искал дату постройки нашего дома, а наткнулся на метрическую книгу с записью о своём рождении. Чёрно-белый снимок страницы плыл перед глазами, цифры двоились от усталости. Я потянулся за чашкой, и вдруг из динамиков ноутбука раздался странный звук – короткий, влажный, похожий на шлёпок. Я обернулся, но в комнате никого не было, только за окном медленно ползла по стеклу крупная жаба, её горло мерно пульсировало. Я моргнул, и в этот миг на скане документа, прямо поверх графы с числом и месяцем, проступил яркий, идеально ровный красный квадрат, будто его наложили поверх в графическом редакторе. Он подсвечивал ошибку, которой там быть не могло.
Я вгляделся в цифры, которые знал наизусть всю жизнь – шестое мая. А квадрат, холодным светом экрана, выделял совсем другую дату – восемнадцатое ноября. Сердце ёкнуло, застучало с непривычной частотой. Я несколько раз перезагрузил страницу, почистил кэш браузера – квадрат никуда не девался, он был частью самого изображения, будто его туда вписали при оцифровке. Я позвонил в архив, но ответил лишь автоответчик, сиплый голос сообщил, что учреждение закрыто на плановую проверку фондов до конца недели. За окном жаба, расправив кожные складки на шее, издала тот самый тихий щелчок, который я слышал минуту назад. Откуда звук доносился на самом деле? Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, будто кто-то только что прошёл за моей спиной и замер в углу комнаты, затаив дыхание.
Следующие два дня я провёл в лихорадочных поисках. Все мои документы, включая паспорт, упрямо твердили – шестое мая. Но в голове сидела заноза: а что, если это правда? Что, если вся моя жизнь построена на неверной дате? Я рылся в семейных альбомах, но единственное фото с выпиской из роддома было странно засвечено именно в углу, где стояли числа. Мать, которую я пытался осторожно расспросить, вдруг замкнулась и сказала, что плохо помнит те дни – было тяжело. Я ощущал себя слепцом, который нащупывает контуры двери, не зная, куда она ведёт. А по ночам мне снилось, что я падаю в чёрную дыру, на краю которой сидит та самая жаба и равнодушно наблюдает, как я проваливаюсь в ничто, и с каждым разом дыра становилась всё реальнее, обретая чёткие геометрические формы – квадратный проём в полу моей комнаты.
На третий день я не выдержал и поехал в архив, не дожидаясь окончания проверки. Сторож, пожилой мужчина с лицом, испещрённым морщинами, как старый документ, нехотя впустил меня. Я объяснил, что мне жизненно важно проверить одну запись. Он повёл меня в глубь хранилища, и запах пыли и старой бумаги ударил в нос. Я отыскал ту самую метрическую книгу на полке – толстый, потрёпанный фолиант. Дрожащими руками открыл её на нужной странице. И всё встало на свои места. Рядом с аккуратной записью чернилами «6 мая» кто-то карандашом, почти стёршимся от времени, нацарапал исправление: «18.11». И ниже – крошечная, едва заметная сноска-печать, которую не разглядеть на скане: «Внесено изменение на основании повторной подачи документа. Ошибка регистратора». Я облегчённо выдохнул. Ошибка и правда была, но её давно исправили, а система при оцифровке посчитала нужным подсветить карандашный след, приняв его за важную пометку. Я уже собрался уходить, как мой взгляд упал на сторожа. Он сидел на своём стуле у выхода и что-то негромко напевал. И на его стареньком, допотопном мониторе, подключённом к системе архива, я увидел заставку – та самая жаба, символ какой-то давно забытой программы для учёта, медленно моргала, и под ней мигал тот самый роковой красный квадрат, отмечавший файлы, требующие внимания. Он просто работал в фоновом режиме, синхронизируя данные, и его интерфейс наложился на моё изображение в тот вечер. Всё оказалось до смешного просто. Я повернулся к сторожу, чтобы поблагодарить, и спросил, не он ли вносил то исправление decades ago. Он ухмыльнулся во весь свой беззубый рот и сказал: «Я тут много чего поправлял. Люди ведь вечно путают, что у них в бумагах написано, и с тем, что было на самом деле». Его слова повисли в воздухе, густом от пыли прошлого, и внезапно показались мне куда страшнее любого мистического знака.
